Новости культурной жизни | Выдающиеся личности В статье рассматривается образ «доброго владыки» в произведениях Н.С. Лескова, усвоение и трансформация данного образа в рассказе Олеси Николаевой «Про любовь». В статье выявлены основные принципы создания образа «доброго владыки», показаны языковые средства построения образа, доказано влияние лесковских традиций на создание образа владыки в рассказе современного автора.
 |
|
|
 Николай Семенович Лесков создал в своих произведениях целую галерею образов русского духовенства. Не всегда эти образы идеальны, иногда духовные лица изображены с иронией, а порой и с сарказмом. Среди разных типов русских православных священников можно выделить образ «доброго владыки», такого архиепископа, который полностью отвечает своему предназначению нести в мир свет Христов, милость и нелицемерную любовь. Такой пастырь оказывает самое благотворное воздействие на души вверенных ему людей. Это связано с основным миросозерцательным началом автора. По мнению В. Хализева, главная идея у Лескова – это идея деятельного и самоотверженного добра. Герои-праведники Лескова, которых он воспевает, которых находит во всех областях русской действительности, во всех социальных группах и сословиях, это герои, готовые всегда прийти на помощь другому человеку. «Христианское миропонимание для него составляет прежде всего урок сугубо практической нравственности: проповедь простых и обыденных добрых дел» [3; с. 222-223]. Таких праведников автор находил среди крестьян, швейцаров, купцов и дворян. И, конечно же, в духовном сословии: и среди белого духовенства, и среди архиереев.
Рассмотрим подробнее образ владыки в некоторых произведениях Лескова и в рассказе современного писателя Олеси Николаевой «Про любовь». Олеся Николаева в своих произведениях создала образы священнослужителей, монахов, архиепископов нашего времени. Священники века ХХ-ХХI, конечно, отличаются от иереев века ХIХ, реалии их быта – записи проповедей на кассетах, перелеты из Англии в Россию и обратно – совершенно иные, чем у прежних церковных иерархов. Но понимание, каким должен быть настоящий владыка, сходно. В одном из интервью на вопрос, кто были вашими учителями в прозе, Олеся Александровна ответила: «Пожалуй, тут моими учителями были Достоевский, Лесков, Фазиль Искандер, Тэффи» [8].
В очерках «Мелочи архиерейской жизни», в рассказе «Владычный суд», а также и в рассказе «Про любовь» рассматриваемые персонажи – это подлинные исторические лица, введенные в литературный вымышленный контекст. От своих соседей по контексту такие персонажи отличаются тем, что читатель знает о них независимо от писателя. Структура образа заведомо двойная [2; стр.8].
Владыки, ставшие литературными персонажами у Лескова – это, прославленные Православной Церковью в лике святых святитель Филарет Московский (Дроздов), Филарет Киевский (Амфитеатров), Иннокентий Херсонский (Борисов). У Олеси Николаевой это более близкие нам по времени митрополит Антоний Сурожский (Блум) и митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев).
Определим термин «владыка»: Владыка – господин, обладатель, верховный правитель, государь. Владыка небесный – Господь. В русской православной церкви – почетный титул духовных особ. На богослужебном языке владыкой именуется каждый священнодействущий иерей, но в общежитии титул этот дается исключительно архиереям.
Исследованию образа владыки в прозе Лескова в литературоведении уделено не слишком большое внимание. Есть упоминания об этом образе в работах, посвященных концепции праведничества у Лескова. Например, в книге В.Хализева «Ценностные ориентации русской классики» [3; 223]. И.П. Видуэцкая в работе «Николай Семенович Лесков» затрагивает тему противоречий между приходским духовенством и верхушкой монашества, «генералами в рясах» на которые первым обратил внимание автор: «Лесков не без иронии пишет о всесильном митрополите Филарете Дроздове, о его аскетическом образе жизни: в день съедал одну просфору и одним попом закусывал» [4; с.36]. В работе «Образ епископа в современной православной художественной прозе» И.С. Леонов рассматривает произведения православной художественной литературы XXI века, в которых есть персонажи, являющиеся представителями высшей церковной иерархии. Предлагается классификация персонажей, епископы делятся на типы: молитвенник, администратор, реформатор и т.п. [5; с.192]. В статье «Два Филарета: о специфике изображения святых в произведениях Лескова» Е.В. Рапацевич сравнивает приемы изображения святых на примере образов Филарета Московского (Дроздова) и Филарета Киевского (Амфитеатрова). В работе ставится вопрос о соответствии литературного образа и реального исторического лица [6; с. 49]. Недостаточно изучен образ «доброго владыки», его влияние на других персонажей произведений, а также отражение этой лесковской традиции в произведениях современных авторов.
В очерках «Мелочи архиерейской жизни» (1828) есть разные типы владык. Очень подробно изображаются «владыки-крокодилы», такие как Смарагд Крижановский и Никодим: «О жестокостях Никодима я слыхал и ужасные рассказы, и песню, которая начиналась словами: «Архиерей наш Никодим архилютый крокодил» [1; том 6, с. 408]. И далее подробный рассказ о таких поступках архиереев, которые не имеют ничего общего не только с христианским смирением, милосердием, а даже и по понятиям светского человека отличаются крайней гордыней, тщеславием и жестокостью. Образ «доброго владыки» является авторским идеалом Лескова. Часто (особенно в произведениях критического реализма), авторский идеал конструируется от противного. Например, образ святителя Иннокентия Таврического строится с использованием приема иронии: сначала описываются многочисленные заслуги архиепископа, он награждается эпитетами «умный», «даровитый», «русский златоуст», «высокопросвященный либерал», что является в устах автора уже комплиментом сомнительным. И это впечатление подтверждается сценой избиения «преподобным» Иннокентием своего келейника: «Владыка вскипел и… сию же минуту избил его не только руками, но и ногами. Раздраженный епископ бил взяточника до изнеможения сил…» [1; том 6, с. 436]. Подобным противоположным идеалу образом владыки у Лескова можно назвать образ митрополита Филарета Московского (Дроздова). Следует обратить внимание на то, что образ митрополита не тождественен реальному историческому лицу, хотя и соотносился с ним в сознании современников, за что автора подвергали резкой критике. В противоположность Филарету Киевскому, который руководствуется в своих поступках высшей милостью и любовью, Филарет Дроздов у Лескова следует прежде всего букве закона, резко отказывает просителям. В «Очарованном страннике» для того, чтобы митрополит принял верное, милостивое решение к нему вынужден явиться сам преподобный Сергий Радонежский. Поразительно, но и великого cвятого не слушает владыка, и только когда через следующее видение он понимает, что помогает демонам терзать души людей, он решение свое изменяет [1; том 4, с.286]. «Слабый, грешный попик дерзает докучать своему Создателю, и оказывается, что истинным праведником, угодным Богу, является именно он, а внешне справедливый поступок мудрого и благочестивого митрополита Филарета оборачивается пособничеством демонам» [9, с.105]. Но в очерках «Мелочи архиерейской жизни», рассказах «Владычный суд», «На краю света» есть и другой образ владыки. Это владыка любвеобильный, добрый, всегда готовый прийти на помощь, вершить суд на принципах милосердия, простить провинившегося, равнодушный к почестям и знатности, пышности, словом, настоящий пастырь Христова стада. О пышности автор говорит особо: «Мертвящая пышность наших архиереев, с тех пор как они стали считать ее принадлежностью своего сана, не создала им народного почтения. Народная память хранит имена святителей “простых и препростых”, а не пышных и важных. Вообще “непростых” наш народ никогда не считает ни праведными, ни богоугодными. Русский народ любит глядеть на пышность, но уважает простоту» [1; т. 6, с.448-449]. Автор приводит в пример такого архиерея святителя Тихона Задонского, которого народ еще при жизни назвал святым: «Этот самый народ жаждал слова Тихона и слушался этого слова более, чем всяких иных словес владык пышных… Стало быть, не пышность и не велелепие, а еще более не важность и не неприступность служат лучшим средством доброго влияния архиереев на их паству, а, напротив, – качества совсем иные – качества, не только не утверждающиеся на пышности, но даже совсем с нею не сродные: уважается простота». Это слово Лесков выделяет курсивом, как особенно важное. Мысль эта, близкая русскому миропониманию и русской литературе появилась еще в ее истоках – в древнерусских летописях и житиях. В Житии преподобного Сергия Радонежского говорится о том, что преподобный носил очень простую одежду, более того, одевался беднее самого бедного из монахов обители: «Здешние старцы рассказывали о Преподобном Сергии, что новая одежда никогда не покрывала его тела, он не носил ни одежды из немецкого сукна, нарядного и разноцветного: голубого, багряного, коричневого или других ярких цветов, ни одежды белой, мягкой или пышной, ибо сказано: носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских [Мф. 11, 8]. Одежда его была из простого сукна – сермяги, спряденной и вытканной из овечьей шерсти, простой, некрашеной, небеленой, совсем ненарядной и грубой; эта сермяжная риза преподобного была ветхой, не раз перешитой, неотстиранной, испачканной, пропитанной многими его потами, иногда с заплатами» [7; гл.11]. Все сказанное можно отнести к образу «доброго владыки» у Лескова. В рассказе «Про любовь» Олеси Николаевой автор продолжает традицию изображения именно простого и «доброго владыки». Главы восьмую и девятую «Мелочей архиерейской жизни» автор посвящает описанию одного из непорочных «младенцев в митрах» киевского митрополита Филарета Амфитеатрова. Повествователь сразу отсылает нас к «книжечке» «Владычный суд», давая понять, что архиерей из данного рассказа и есть владыка Филарет. Но обратившись к рассказу «Владычный суд», имеющий своим подзаголовком «быль», мы видим следующую отсылку – на этот раз к рассказу «На краю света». Архиепископ – «престарелый…, больной и немощный», высказывает задушевные мысли автора о том, что истинный Иисус Христос гораздо ближе к представлениям русской церкви по сравнению с западной: «Мужиковат он, правда, но при всем том ему подобает поклонение, и как кому угодно, а по-моему, наш простодушный мастер лучше всех понял – кого ему надо было написать… к нам зашел он в рабьем зраке и так и ходит, не имея где главы приклонить от Петербурга до Камчатки» [1; том 6, с.88]. Далее повествование идет о том, как рассказчик обрел это понимание и мудрость, будучи еще «молодым и горячим». Сам писатель называет прототипом главного героя архиепископа Нила (Исаковича). И считает нужным несколько раз обратить внимание читателя на то, что все описанное – «настоящее происшествие, весьма немного развитое только в некоторых деталях, и то по готовой канве». Почему так упирает повествователь на истинность происшествия и на то, что герои его существовали на самом деле? Мало того, образ милостивого мудрого и – главное – «препростого» владыки повторяется и становится если не типичным, то сквозным образом в творчестве Лескова. Автор подчеркивает, что это явление для русского духовенства если не частое, то и не единичное. В очерках «Мелочи архиерейской жизни» в главах, следующих за посвященными Филарету Киевскому, следуют главы, где описаны другие подобные ему персонажи: епископ Неофит («тоже очень добрый старец») [1; том 6, с.465]; и владыка Поликарп, который был «не богаче церковной мыши» [Там же, с.473].
 В рассказе О.А. Николаевой «Про любовь» образ доброго владыки сначала один, это митрополит Антоний Сурожский, потом появляется второй – архиепископ Иоанн Снычев, в то время бывший архиепископом Куйбышевским. Интересно, что портрета, как такового, у этого второго владыки в рассказе нет. Он входит в действие через улыбку митрополита Антония: «Владыка берет трубку, лицо его превращается в улыбку, и он произносит радостно и даже как-то ласково…». И даже когда архиепископ Иоанн входит в комнату, его характеристика дается не через портрет, а через речь и поведение персонажей. Отсутствие словесного описания владыки Иоанна создает ощущение, что он очень похож на владыку Антония, похож духовно, ощущением доброты, теплоты, любви. Образ владыки двоится. В конце рассказчица представляет нам фотографию молодого Антония Сурожского, будущего митрополита, где он снят вместе с епископом Алексием – будущим патриархом. Архиереи на фото очень похожи. Создается впечатление, что таких иерерхов в церкви много, сам патриарх – именно такой «добрый владыка» [8, с.336-337].
В рассказе «Владычный суд» первое упоминание о владыке Филарете оказывается связано с «чудом», поразившим рассказчика. Чудо совершается не земным, но небесным Владыкой: «Спасти его сына могло уже разве только одно чудо. И что же? Чудо для него совершилось, и притом совершилось свободно, просто и легко, наперекор всем видимым невозможностям, благодаря лишь одному тому кроткому “земному ангелу”, за какового многие в Киеве почитали митрополита Филарета». Возникает образ человека – «земного ангела», через которого совершается чудо. Впечатление усиливается антитезой: «жидовская кривда и неподвижная буквенность закона» противопоставляется «живому и милостивому владычному суду» [1; том 6, с. 97]. Как в «Слове о Законе и благодати» митрополита Илариона Ветхий Завет противопоставляется Новому, как мертвое живому [10]. Дело, которое страшно «осложнилось» вдруг «совершилось свободно, просто и легко». Олеся Николаева в рассказе «Про любовь» также описывает чудесную встречу мужа рассказчицы с митрополитом Антонием Сурожским. Тот не мог и мечтать, что встретит в восьмидесятые годы иерарха Зарубежной Церкви в СССР. В описании фотографии, на которой изображены митрополит Антоний (Блюм) и тогда еще митрополит Алексий (Ридигер), говорится, что «каждый во плоти ангел, небесный человек» [8; с.337].
Во «Владычном суде» повествователь вспоминает случай, произошедший с ним, когда он служил в Киеве под началом жестокого чиновника, поставившего его к производству принудительного набора в рекруты юношей из еврейских семейств. Еврей-интролигатор, для спасения от службы единственного сына продавший все имущество, оказался обманут своим соплеменником. Обман состоял в том, что обещавший пойти вместо сына интролигатора в рекруты и забравший все его деньги, решил принять святое крещение. Крещеных евреев в то время от службы освобождали. Рассказчику так жаль бедного отца, что он решает как-нибудь оказать ему помощь. Но так как в дело замешаны сильные мира сего – княгиня, возомнившая себя великим миссионером и спасителем душ, под чье покровительство и прибегнул обманщик – то дело представляется почти безнадежным. И тем не менее, юноша, через руки которого по службе проходит дело этого рекрута, пытается помочь. Это решение он принимает, когда вдруг из уст иноверца слышит имя Иисуса Христа: «Солдат зажал ему рукою рот, но он высвободил лицо и снова завопил с жидовскою школьною вибрациею:
– Ой, Иешу! Иешу Ганоцри!
Услыхав, что этот жидок зовет уже Иисуса Христа, я раздвинул толпу» [1; том 6, с.100]. Вникнув в дело несчастного интролигатора, рассказчик понимает, что помочь ему практически невозможно. Невозможно по меркам земным. Но тут же делается отступление, предвосхищающее счастливую развязку. И опять упоминается «милосердый Филарет», который может изречь решение «не от мира сего» [Там же, с.103]. В рассказе «Про любовь» общение с митрополитом Антонием было необходимо героям, чтобы услышать мнение о своих жизненных проблемах с точки зрения мистической: рассказчица хочет узнать, откуда к ней приходит дар творчества, ее муж на вопрос, как писать житие Димитрия Донского получает ответ: «А вы с ним объяснитесь молитвенно. Он же святой!» [8; с.332]. В третий раз перед самой встречей с владыкой Филаретом рассказчик вставляет в рассказ весьма важное рассуждение о том, что церковные иерархи нашему обществу неизвестны с их самых лучших сторон. Их знают как официальных, служебных лиц. А между тем представляется очень важным знать об этих лицах то, что может показать их ум, характер, взгляд и образ мыслей, что может показать человека с его внутренней, духовной стороны. Именно поэтому, предваряя встречу героев рассказа с владыкой, повествователь представляет его со стороны его общечеловечности [1; том 6, с.451]. Именно так создается образ владыки у Олеси Николаевой: мы видим митрополита Антония не во время торжественной литургии или официальной встречи, а просто одетым монахом в скуфье («Где панагия?» – восклицает герой) [8; с.332]), в номере гостиницы при встрече со старым другом.
Образ митрополита Филарета – «доброго владыки» – вводится в рассказ «Владычный суд» с помощью приема ретроспекции. Описывается детство рассказчика в Орловской губернии: о митрополите сначала только слышат, как о человеке скромном, терпеливом, кротком и миролюбивом. Но как замечено выше, для Лескова быть просто хорошим человеком мало для праведника. Нужна доброта активная, деятельная. Повествователь даже соглашался с некими людьми, позволяющими себе осуждать митрополита. Но все изменили несколько личных встреч с владыкой.
Первая встреча с литературным героем должна быть отмечена узнаванием, некой мгновенно возникающей концепцией. Речь здесь идет о типологической и психологической идентификации персонажа. В дальнейшем ходе повествования первоначальная концепция может развертываться, усложняться, может быть отменена и замениться другой, но она сразу же непременно должна возникнуть… Это прежде всего сама формула вводимого в действие персонажа, его первичная характеристика (в дальнейшем она обрастает новыми признаками)» [2; с. 16-17]. Как и в очерке из «Мелочей архиерейской жизни» у Олеси Николаевой в рассказе «Про любовь» сначала мы слышим только голос владыки. Только здесь это голос с кассеты с записью лекций митрополита Антония, которые он читал семинаристам. Голосу этому благоговейно внимает рассказчица, ее муж, друзья, знакомые. Слова о вере, о Боге, о пастырстве для русских неофитов несут «неизъяснимы наслажденья», утоляют «лютый духовный голод». У Олеси Николаевой рассказчица отмечает, что сначала они все полюбили лектора, а позже увидели его фотографию. Образ владыки, возникающий у рассказчицы, таков: мягкость, сочетающаяся с властностью, высокий рост, проницательные глаза, черная борода. Подобная двойственность у владыки Филарета Амфитеатрова в изображении Лескова (сочетание доброты и грубоватости в манере общения). Первую встречу – узнавание героя – предваряет также, как и у Лескова, некое представление о нем. Сама же встреча происходит в храме Святой Троицы в Троице-Сергиевой лавре и дается глазами мужа рассказчицы – Владимира. Во «Владычном суде» первое впечатление рассказчика о митрополите Филарете таково: «мне он показался очень странным». В чем же «странность» епископа? С одной стороны, в доме, где находится множество высокопоставленных гостей, он почему-то обратил внимание на гувернантку, которая не подошла под его благословение. Девушка была протестанткой, внимание, которое оказал ей владыка, умилило ее. С другой стороны, он достаточно невежливо обошелся с другой девицей, желающей вовлечь его в пустой светский разговор. В этом эпизоде важную роль играет речь персонажа. Епископ говорит с двумя разными интонациями: сначала укоряет за неудачный вопрос «немного надтреснутым, слабым старческим голосом, как бы с неудовольствием», а потом смягчает впечатление «добрым стариковским баском». В чем же странность этого человека? Рассказчик отмечает, что тот «одновременно добрый и грубоватый» [1; том 6 ,с.132-133]. Владимир, герой рассказа «Про любовь», в сцене первой встречи с владыкой Антонием (тот благословляет «бабулек», которые пели в храме «надтреснутыми голосами») тоже внутренне протестует: «Мой муж, наблюдавший это из своего угла, подумал, что все-таки такое испрашивание благословения неизвестно у кого напоминает ему некий магический обряд» [8; с.325]. Так же, как и митрополит Филарет, владыка Антоний обращает внимание на молодого человека, только обращается к нему сам Владимир и, несмотря на дерзость обращения («Подождите!.. Как вас зовут?»), относится к нему с такой любовью, что трогает до слез. «И тут мой муж – надо сказать, что он человек совсем не сентиментальный… ощутил такое радостное волнение, что у него на глаза навернулись слезы [8; с.327]. У Лескова: «Девушка так растрогалась от этой, вероятно, совсем неожиданной ею ласки, что заплакала и убежала во внутренние покои» [1; том 6, с.132]. В другом эпизоде «Владычного суда» с благочестивыми, но немного бестолковыми паломницами, ищущими «прозорливого старца» мы в первый раз видим митрополита Филарета. Впечатление о нем – добрый старичок («тихо из-за кусточка показался другой старец – небольшой, но ласковый» [1; том 6, с. 135]). Так и владыка Антоний из рассказа «Про любовь» возникает вдруг: «Вдруг на пороге храма появился невысокий – даже маленький… монах-старичок с седой бородой» [8; с.325] Общая концепция и того, и другого персонажа сходны: человек просто одетый, ничем особым не примечательный, кроме впечатления доброты, ласковости, ассоциации с добрым сказочным дедушкой, что и подчеркивают уменьшительно-ласкательные суффиксы: старичок, маленький, седенький. В сцене также присутствуют благоговейные бабульки, подходящие под благословение – параллель с паломницами Лескова. Читателю передается ощущение любви, близости и родственности. О владыке Антонии у Николаевой: «Я поразилась точности метафоры, когда говорят: “Этот человек мне по душе”« [8; с. 330]. У Лескова о Филарете: «Так детски чист и прост был этот добрейший человек, что всякая мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшей теплотой…» [1; том 6, с.457]. У Лескова – «старый дидуся Филарет»[1, том 6, с. 456], у Николаевой – «владычка», «владыченька»[ 8; с. 333]. В следующем эпизоде «Владычного суда» митрополит своей властью разрешает похоронить по-христиански женщину, которою врачи признали самоубийцей: «Женщина…слабая…немощная…сосуд скудельный: приказываю, чтобы ее схоронили по обряду». В слове «приказываю» – властность духовного лица. Понятно, что это он с одной стороны делает из жалости к покойной, но с другой – по данному ему высшему знанию, далеко простирающемуся над скудными знаниями земной медицины. При встрече с героиней рассказа Олеси Николаевой владыка тоже проявляет себя с другой стороны, обращается к ней «со властью»: «И тут владыка остановил меня и сказал строго, почти грозно» [8, с. 331]. В кульминации рассказа «Владычный суд» перед героями произведения появляется уже совсем старенький и тяжело больной митрополит Филарет. Образ владыки создается в соответствии уже существующим у читателя представлением о нем: одет он без «пышности» и даже без знаков отличия своего высокого сана: «по-домашнему, в теплой шубке и мягеньком колпачке», особо подчеркивается его старость, слабость, болезненность («прозрачные, потемневшие веки», «слабые веки престарелого владыки»). И опять проявляется характерная для него «странность»: митрополит слушает, не обнаруживая никакого внимания, произносит пословицу о двух ворах, да и в самом деле, какое отношение церковный православный владыка может иметь к произволу властей и, тем более, к распрям между собою граждан иудейского вероисповедания? Но тут владыка замечает отчаявшегося отца, который умоляет его именем Иисуса Христа, и произносит: «Что ты, глупый, кричишь?» Нет сомнений, что это говорит он своим баском с любовью, и мы уже заранее уверены, что интролигатору отдадут его сына, а в солдаты пойдет тот самый обманщик, недостойный святого крещения. Свое распоряжение владыка дает, подняв глаза вверх, этот жест подчеркивает неотмирность всего, что делает этот человек, в голосе его при это слышится «задушевность»: «– Любы николи же ослабевает, – опять поднял глаза к птичкам и вдруг как бы им сказал: – Не достоин он крещения…отослать его в прием»[1, т. 6, с. 141]. «Владычный суд» вершится как бы не волей архиерея, - ведь он слаб, стар, болен, немощен физически – а высшей волей Владыки мира, проявляющейся через «милостивого Филарета». Доминанта образа владыки – его «странность» по сравнению с другими людьми. Эта странность – нелицемерная любовь к ближним, постоянная готовность помочь страждущему в соответствии с волей Божией. На любви делается акцент и в рассказе Олеси Николаевой, о чем говорит само название произведения. В главах восьмой и девятой очерков «Мелочи архиерейской жизни», предлагается еще несколько заметок о «теплой и чисто-детской душе» митрополита Филарета Амфитеатрова. Здесь образ владыки дополняется его «детскостью» в евангельском смысле. В очерках несколько рассказчиков, каждый из них добавляет что-то новое к литературному образу «доброго владыки». Первый рассказчик – художник Иван Васильевич Гудовский, который в детстве учился иконописи в Киево-Печерской лавре. Этот художник вспоминает историю, как шаловливые ученики воровали в митрополичьем саду груши. И в этой истории мы также, как и во «Владычном суде» сначала не видим, а слышим митрополита. Дети шумят, бегут, боятся быть уличенными, а в это время «где-то сверху…кто-то весело смеялся спокойным и добрым старческим смехом». В сцене узнавания этого невидимого старичка подчеркивается доброта и ласковость этого человека: «они увидели самого его, владыку киевского и галицкого, стоявшего для них на страже у косяка своего окошечка и весело любовавшегося, как они обворовывают его сад…». В описании опять появляется уменьшительно-ласкательный суффикс («окошечка»), а сам владыка называет детей «дурачки», что является признаком любовного как раз к ним отношения. Что и подтверждает «наказание», которому подверг маленьких воришек Филарет: «Сошлите живописцам-мальчишкам медку и всяких яблочек… Дурачки ведь они, им хочется… Пусть поточат» [1; том 6, с.453-455]. У Олеси Николаевой детскость, простота персонажей, облеченных высоким церковным саном, подчеркивается в эпизоде, когда владыки бегают друг за другом вокруг журнального столика, пытаясь в шутку отнять друг у друга журнал со стихами рассказчицы: «Владыки смеялись, запыхавшись, а мы с мужем хохотали почти до слез – это было так весело, так чудесно, исполнено такой радости и такой любви…» [8, с. 334].
Следующий рассказчик – генерал-губернатор Дмитрий Гаврилович Бибиков, и его воспоминание о владыке связано с тем, каким смиренным был митрополит Филарет, и как задевало его деликатность, когда его пытались хвалить в лицо. Жесты очень точно предают душевные переживания героя, его усиливающееся волнение и смущение: сначала митрополит «смутился и поник на грудь головой», «через секунду оправился», найдя нужные слова. Рассказчик продолжает настаивать на заслугах – Филарет «наморщил брови», потом «замахал своей слабою ручкою». «И при этом он, говорят, так весь покраснел и до того сконфузился, что всем стало жалко “милого старика” за потрясение, произведенное в нем неосторожным прикосновением к его деликатности» [1, том 6, с.457]. В рассказе Олеси Николаевой герои также обращают внимание на деликатность владыки Антония [8; с. 334].
В завершение глав о владыке Филарете, повествователь приводит факты и доказательства того, что во всех отношениях именно такой митрополит был лучшим для Киевской епархии в сравнении со всеми другими, бывшими до и после него.
При создании образа «доброго владыки» Лесковым утверждается, что именно такой иерарх православной церкви (сочетающий доброту и властность, смирение и деятельную любовь к людям) оказывает сильное влияние на других персонажей, изменяет их, направляет к спасению: девушка-протестантка переходит в православие, святое крещение принимает и отец-иудей («Владычный суд»), художник считает православное духовенство лучшим в мире, после ухода владыки в епархии остается «сплошное одноверное население», его племянник – уважаемый и достойный архиепископ («Мелочи архиерейской жизни»). Также и у Олеси Николаевой Владимир становится православным священником («Про любовь»).
Образ «доброго владыки» в противоположность владыкам «недобрым» у Лескова имеет следующие черты: это обязательно умудренный жизнью старичок, производящий на окружающих впечатление необыкновенной доброты и теплоты, он ласково улыбается, смеется, отличается детской искренностью и непосредственностью, относится к людям с деликатностью, смиренен, но в случаях, когда нужно принять важное решение, проявляет властность. Этот образ настолько соответствует евангельским ценностям, что через него проявляется высшая воля и высший суд. Подобный образ вслед за Лесковым создается у Олеси Николаевой. Но в произведении современного автора лесковский образ несколько трансформируется. В мире рассказа существует только «добрый владыка», других просто не может быть в этой атмосфере всеобщей любви, радости, неофитского пыла главных героев. Если где-то за рамками рассказа, последователей владык и могут записывать в «масоны» и «черносотенцы», то здесь читатель понимает, что все это клевета, а добрый владыка – норма для церкви, более того – сам Патриарх тоже относится к этой категории. Образ владыки здесь не слаб и не немощен, митрополит Антоний стар, но подчеркивается, что держится он «очень прямо», у него «пронзительные глаза», «особенный блеск в глазах» (у лесковского Филарета «слабые веки»). И хотя в конце говорится о том, что владыка Антоний умер, рассказ заканчивается на радостной ноте. «Добрый владыка» не уходит, он в церкви есть всегда. Его образ противопоставляется суетному жестокому миру, он стоит выше всех «человеческих разделений и группировок»:
Разливаются реки, не сдерживаемые берегами,
и гудит земля, и горит земля под ногами.
Полнолунье. Солнечное затменье…
Но встает из крика, стона и всхлипа
чудотворный образ мученика Филиппа,
и Корнилий грядет из тленья! [8; с. 336]
Образ владыки наших дней объединяется со святыми всех веков. Таким образом, Олеся Николаева при создании образа владыки идет в русле традиций классической русской литературы, в частности традиций изображения «доброго владыки» у Н.С. Лескова в произведениях «Владычный суд», «Мелочи архиерейской жизни».
Примечания
1. Лесков Н.С. Собрание сочинений в 11 тт // Москва 1957. Т. 6, с. 88, 97, 100, 103, 132-133, 135,408, 436; 448-449; 451, 453-455, 457, 465, 473 т. 4, с. 286;
2. Гинзбург Л.Я. О литературном герое. Л.: Советский писатель, 1979. С. 8-17.
3. Хализев В.Е. Ценностные ориентации русской классики. М, 2005. С. 222-223
4. Видуэцкая И.П. Николай Семенович Лесков. М.: Изд-во «Знание», 1979. С. 36
5. Леонов И.С. Образ епископа в современной православной художественной прозе: типология и приемы создания. //Вестник Нижегородского университета. 2018, №3. С. 192-198
6. Рапацевич Е.В. Два Филарета: о специфике изображения святых в произведениях Н.С. Лескова// Изд. Саратовского университета. Нов. сер. Филология. Журналистика. 2020 т.20, вып.1. С. 49
7. Житие преподобного и богоносного отца нашего игумена Сергия чудотворца, написанное Епифанием Премудрым. М.,: Православная энциклопедия, 1997.
8. Николаева О.А. Господи, что с нами будет? М., 2017. С. 320-337.
9. Б.С. Дыханова «Запечатленный ангел» и «Очарованный странник» Н.С. Лескова. М.: Художественная литература, 1980. С. 105
10. Слово о Законе и Благодати митрополита Илариона. Подготовка текста и комментарии А. М. Молдована, перевод диакона Андрея Юрченко [Эл.ресурс]:
http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4868
Источник: «Эпистола». Филологический журнал. НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2022, Том 2, Вып. 4 / Вера и Время
|
